Rambler's Top100
Центр экспертиз ЭКОМ РОО Санкт-Петербургское общество естествоиспытателей Центр экспертиз ЭКОМ РОО Санкт-Петербургское общество естествоиспытателей
Что есть на сайте    журналистам   специалистам   студентам   гражданам   друзьям   прочее
Гражданские конференции
Общественная экологическая экспертиза
Административные общественные слушания
Общественное обсуждение градостроительных проектов
Разработка проектов нормативных актов
Мониторинг правоприменения
Доступ к правосудию
Другие технологии общественного участия
Индикаторы общественного участия
Библиотека Центра ЭКОМ
О нас
Наши партнёры
Проекты ЭКОМ
  Актуальная кампания:

СПАСТИ СЕСТРОРЕЦКИЙ БЕРЕГ!

РАЗВИТИЕ ОСОБО ОХРАНЯЕМЫХ ПРИРОДНЫХ ТЕРРИТОРИЙ ПЕТЕРБУРГА

 Подписка на новости
Подпишитесь на рассылку коротких сообщений о новых материалах на сайте
E-mail:
Посмотреть архив сообщений
  Сохранить ссылку:
Начало : : Общественная экологическая экспертиза : Общественная экспертиза: практика против политики
    ПОДРАЗДЕЛЫ
Общественная экспертиза: практика против политики

Политический контекст

Словосочетание «общественная экспертиза» стало модным после Гражданского Форума 2001 года. На последующих тусовках в Нижнем Новгороде, Тольятти, Петербурге собирались секции, происходило обсуждение терминов и прочих важных вещей. Расцвело «экспертное сообщество» в Москве, появились первые экспертные подснежники в регионах. Традиционная работа НКО по осмыслению социальной реальности и выработке перспективных путей развития общества стала называться «публичной политикой». Соответственно, стали открываться Центры, в которых эта публичная политика должна приобрести какое-то новое измерение.

Если появление обычных подснежников – признак наступления весны, то вышеописанный процесс для внимательного наблюдателя означает наступление новой фазы политической оттепели. Обусловлена она, по меньшей мере, двумя причинами.

Во-первых, сформировался слой образованных людей, которые в значительной степени лишены генетического страха перед властью и политикой – страха, которым были пропитаны стены советских вузов и НИИ. Раньше преодоление этого страха приводило к диссидентству и противостоянию власти. Теперь его отсутствие приводит к желанию давать власти советы, не особенно обременяя себя ответственностью. Просыпающиеся в гражданское общество интеллигенты ищут свою нишу.

Во-вторых, сложился миф о невозможности обычной партийной политики. Вылезая из-под завалов партийных проектов, политтехнологи напрягают чутье в поисках новых неосвоенных ресурсов. Им нужно кушать каждый день. Им нужно доказывать свою полезность.

Так появляется политический проект «общественной экспертизы решений власти».

Можно легко прогнозировать дальнейшее развитие событий. Будет выдано энное количество грантов, проведено соответствующее количество семинаров. В сферу «общественной экспертизы» и «публичной политики» придут люди, которые раньше (неплохо) занимались совсем другими вещами. В условиях кадрового дефицита реальных экспертов и социотехнологов с одной стороны, и монополизации парламентской политики – с другой, начнется политическое давление на власть под лозунгом «экспертизы». Довольно быстро, – даже быстрее, чем новоприбывшие освоят новые функции, власть отреагирует – и отрегулирует это поле так, чтобы давление прекратить. Независимая общественная экспертиза закончится. Будет еще некоторое количество грантов по линии ЕС для сотрудничества властей и НКО, для передачи западного опыта и пр. Их освоят, но уже все будет ясно. Потом грантовый ручеек иссякнет окончательно (эффективность низка!), появится новая модная тема, и на месте «общественной экспертизы» останется бурелом, как после хорошего урагана.

А ведь общественная экспертиза в новейшей истории России существует уже полтора десятка лет, может, прежде чем городить новый огород, стоит попытаться осмыслить ее уроки?

ОЭЭ и ГЭЭ

Все знают, что в России плохие законы, но мало кто их читал. Тем более, если речь идет о «чужих» отраслях права. Так вот, общественная экспертиза – это понятие и процедура, которые четко определены в экологическом и градостроительном законодательстве[1]. Причем в экологическом – лучше, в смысле, полнее.

Федеральный закон «Об экологической экспертизе» выделяет два вида экспертиз: государственную (ГЭЭ) и общественную (ОЭЭ). Государственная – обязательна для всех проектов хозяйственной деятельности, а также проектов планов, программ и законопроектов; общественная – проводится по желанию заинтересованной общественности. Государственная экспертиза организуется специально уполномоченным федеральным органом (сейчас это Министерство природных ресурсов), а общественная – общественной организацией, имеющей соответствующую запись в уставе (внимание, никакого лицензирования не предусмотрено!). Уполномоченный орган берет деньги с заказчика проектной документации по строгой таксе (смешные деньги на самом деле, хорошую экспертизу на них не сделаешь), а общественная организация – собирает с кого придется. На этом разница заканчивается. Общественная экспертиза обязана руководствоваться теми же нормативно-правовыми актами РФ, что государственная. Эксперты ОЭЭ и ГЭЭ несут одинаковую ответственность по закону – за нарушение процедуры, за ложные выводы (не слышал, чтобы нормы ответственности применялись на практике, но это до поры до времени).

Да, вот еще отличие: выводы государственной и общественной экспертиз становятся нормативным актом после их утверждения приказом по министерству, но выводы ГЭЭ утверждаются почти всегда, а выводы ОЭЭ – почти никогда. Логика чиновников ясна: «откуда я знаю, кто вам делал экспертизу, откуда эти выводы?». (Тот же самый вопрос задают общественные организации, когда им предъявляют результаты государственной экспертизы.) Единственный способ убедить чиновника считаться с выкладками ОЭЭ – доказать, что общественная экспертиза выполнялась в точном соответствии с процедурой, предписанной законом и регламентом[2].

Статус экологической экспертизы в Российском законодательстве очень высок – отсюда многие ее проблемы. Без положительного заключения ГЭЭ никакая хозяйственная деятельность не может быть разрешена. Поэтому выводы экспертизы должны быть однозначными, достоверными, надежными и доказательными. Три экспертизы по одному объекту с разными выводами не просто превращают ситуацию в фарс, но и создают ситуацию, неразрешимую в правовом смысле[3].

Простое объяснение

Итак, экспертиза – это процедура, ее основа – регламент. Объектом экспертизы всегда является документация о намерениях, т.е. уже упоминавшиеся проекты, планы и пр. Нет документации, нет и экспертизы. «Экспертиза проблемы» – это фигура речи, не более, ведь ее выводы будут зависеть от исходной постановки проблемы, следовательно, обеспечить однозначность выводов невозможно в принципе. Закон в этом отношении строг: если объект экспертизы (документация) изменился, заключение теряет силу, на колу висит мочало, начинай экспертизу сначала. «Экспертиза решений» – тоже всего лишь литературный оборот: экспертизе подлежит документация, которая является основой для решений, а само решение полномочного органа может разве что быть оспорено в суде.

Если объектом исследования является не проект, а осуществляемая деятельность – это уже не экспертиза. Это аудит, или, хуже того, общественный контроль. Такой термин в законодательстве тоже есть, правда, пока без содержания. Если идет сбор данных о состоянии окружающей среды (или, например, состоянии социума) – это мониторинг. Есть смысл разделять все эти понятия, и вовсе не из-за любви к чистоте русского языка. Смешивая одно с другим, мы создаем чрезвычайно мутную воду, в которой под флагом защиты общественных интересов легко ловить жирных карасей шантажа и коррупции.

В Градостроительном Кодексе общественная (независимая) экспертиза только упоминается: «граждане имеют право...» Однако там содержится важная норма о том, что результаты общественных экспертиз могут использоваться гражданами для защиты своих прав в суде. Так что если уж затевать экспертизу, то на высоком уровне, чтобы суд принял ее результаты в качестве доказательства. С другой стороны, «проведение таких экспертиз не влечет за собой задержку сроков согласования градостроительной документации...» Кто не успел, тот опоздал.

Суровая реальность

На практике провести общественную экспертизу в соответствии с законом достаточно сложно и дорого. Во-первых, закон оставляет множество лакун[4], путешествие по которым достойно пера Кафки. Простейший вопрос – где регистрировать общественную экспертизу? – может дать материал для кандидатской диссертации по юриспруденции.

Как получить объект экспертизы? Как узнать сроки госэкспертизы? Как зарегистрировать свое заключение в уполномоченном органе, и как это заключение может быть утверждено? Вот далеко не полный перечень вопросов, которые возникают у практиков.

Кроме того, нужны деньги: на публикацию информационного сообщения о начале экспертизы и ее результатах в СМИ (на коммерческой основе, если не удастся договориться), на размножение объекта экспертизы для экспертов (если в комиссии 8-12 человек, а документации – около 1000 листов...), на оплату работы экспертов, председателя и секретаря, на командировки – выезд комиссии на место. По самым скромным прикидкам экспертиза небольшого объекта должна стоить не менее 1000 сакраментальных у.е. А для сложных объектов это может быть и 3, и 5 тысяч. Так просто из кармана не вынешь.

Довольно часто приходится сталкиваться с мнением, что общественная экспертиза должна быть бесплатной. «Бездвоздмездно... то есть - даром» говорила Сова в известном мультфильме. Как видно из приведенного списка расходов, «даром» не получается никак. Даже если некоторые эксперты согласятся работать бесплатно, то время председателя и секретаря должно быть оплачено – на них ложится огромный объем работы. Если, конечно, делать экспертизу всерьез.

Все эти сложности возникают, как уже было сказано, из-за высокого статуса экспертизы, определяемого действующим законодательством. ОЭЭ может остановить проект стоимостью несколько десятков и сотен миллионов долларов! Если бы не это, если бы общественная экологическая экспертиза была просто разновидностью научно-общественного семинара, можно было бы и не обращать внимания на процедурные тонкости. Можно было бы приглашать тех экспертов, которые готовы работать бесплатно, а не тех, которые нужны. Можно было бы... но тогда общественная экспертиза потеряет ответственность. И еще неизвестно, что хуже – безответственная власть или безответственные группы давления под шапкой «общественности».

Несмотря на перечисленные проблемы, институт общественной экологической экспертизы в России живет и развивается. В 1998 году московская организация Эколайн провела обучающий курс для активистов НКО и сформировала прото-сеть экспертов и организаций, занимающихся этим видом деятельности. Независимо Центр экологических проектов (Москва) развивал аналогичную сеть РосОВОС[5]. Успешные экспертизы прошли на Чукотке, в Читинской области, в Новокузнецке, Томске, Свердловске, Уфе, Перми, Саратове. Проходили (с разной степенью успешности) экспертизы нефтяных проектов на Сахалине, в Бурятии и Иркутской области, в Калининграде. Выпущены книжки, пособия, комментарии к законодательству (большинство – усилиями того же Эколайна).

Сделано очень много. Однако совещание экологических НПО, прошедшее летом 2003 года в Репино под Петербургом, показало, что практики далеки от выработки единой позиции по поводу того, что такое экспертиза. Один из камней преткновения – вопрос, может ли экспертиза советовать заказчику, как улучшить проект. Такой подход открывает двери для вымогательства: положительное заключение обуславливается выгодными для экспертов изменениями в проекте. Большинство экологов все же рассматривают экспертизу не как консалтинг, а как «дубину народной войны», то есть орудие, применяемое в крайних случаях для противодействия наиболее опасным проектам (в частности – из-за ее дороговизны). Возникают некоторые сомнения в объективности такой экспертизы, ведь проект признан опасным до ее начала...

Тем временем, Министерство природных ресурсов, заметив профессиональный рост общественных экспертиз, начало предпринимать попытки «урегулировать» проблему, вырабатывая единый шаблон-регламент, обязательный для всех. Пока эти усилия не получили серьезного развития ввиду их правовой несостоятельности. Но надолго ли?

А как у них?

Знакомясь с зарубежным опытом общественного участия (public participation), автор этих строк нигде не обнаружил аналогов российскому законодательному анархо-либерализму, когда по сути любая общественная организация получает права, равные правам правительственного агентства. Замах там скромнее, зато материально-техническое обеспечение заметно лучше.

Концептуальной основой построения процедур общественного участия является идея предоставления гражданам доступа к участию в принятии решений государственными органами и местным самоуправлением. То есть, граждане изначально имеют право: на доступ к информации, на доступ к участию в принятии решений, а также на доступ к правосудию для защиты своих интересов. Затем создаются правительственные агентства, помогающие гражданам реализовывать это право. Агентства, как правило, имеют солидный бюджет, постоянный штат, их деятельность регулируется специальным законом, который определяет их самостоятельность по отношению к исполнительной власти. Так, Датская Комиссия по Технологиям (The Danish Board of Technology, http://www.tekno.dk) имеет ежегодный бюджет около 1,3 млн евро, 13 человек постоянного штата (1999 год). ДКТ занимается «независимой оценкой технологий и последствий их применения для общества и граждан».

В канадской провинции Квебек создано агентство BAPE, специализирующееся на проведении общественных слушаний в рамках оценки экологических последствий проектов. BAPE докладывает результаты слушаний (читай – экспертиз) министру экологии, но не подчиняется ему. Агентство имеет профессиональный штат около 40 человек, ежегодный бюджет несколько десятков миллионов долларов и профессиональный кодекс поведения служащих, который предусматривает такую щекотливую вещь, как разрешение «конфликта интересов». Стоимость программы общественных слушаний по одному лесоустроительному плану в провинции Онтарио составляет около 2 млн американских долларов (это сверх бюджета аналогичного агентства), длится такая программа свыше двух лет.

Правда, довольно часто функции организации общественных слушаний и иных процедур передаются - по контракту - какой-нибудь неправительственной организации, чаще всего – университету.

В первом приближении сами процедуры общественного участия можно разделить на две категории: те, которые ориентированы на «заинтересованную общественность» или «стейкхолдеров», и те, которые вовлекают «простых граждан[6]» (lay people). Кроме того, результатом процедур могут быть существенно разные «продукты»: скажем, либо решение о выдаче разрешения на природопользование, либо согласованный план (лесопользования, землепользования), либо policy paper – доклад, имеющий рекомендательный характер[7]. Чем больше влияние результата процедуры на конкретное инвестиционное решение, тем строже регламент.

В США, Канаде, Швеции и ряде других стран выдача разрешений на природопользование происходит в форме квази-судебного или специализированного судебного заседания, в котором участвуют пропонент (тот, кто предложил проект), оппонент и свидетели-эксперты. Характер общественной экспертизы этому действу придает то, что оно может быть инициировано по заявлению представителей заинтересованной общественности, они имеют право выступать стороной на слушаниях и выставлять своих экспертов. Правда, в США свою заинтересованность надо доказывать...

Вообще, американская традиция больше ориентирована на вердикт, решение суда. Европейская (включая канадский Квебек) – на достижение консенсуса. В этом отношении характерны различия между параллельными процедурами оценки технологических новаций, которые в США носят название Гражданское Жюри (Citizens Jury), а в Европе, в частности, в Дании, где эта процедура была разработана, - Конференции по достижению Консенсуса (Consensus Conferences).

Обе процедуры позволяют организовать обсуждение политики в области высоких технологий группой «простых» граждан, которые не имеют подготовки в этой сфере. Группа формируется на основании предварительного опроса и составляется из добровольцев так, чтобы репрезентативно представлять население региона (страны) по базовым социально-демографическим параметрам, а иногда – по параметрам, существенным с точки зрения обсуждаемого вопроса (например, вероисповедания). На протяжении двух недель члены группы знакомятся с базовыми материалами и формируют повестку обсуждения. Затем на самой конференции они заслушивают экспертов, задают им вопросы, обсуждают и формулируют итоговый документ. Американский вариант технологии больше напоминает суд присяжных, европейский – занимается поиском консенсуса, как в формировании повестки обсуждения, так и в итоговом документе.

Во всех упомянутых процедурах большое внимание уделяется равному представительству позиций pro и contra. При организации «консенсусных конференций» за этим следит специальный наблюдательный совет, в американской версии эксперты заполняют бумагу, удостоверяющую, что им дали полностью высказаться и не оказывали на них давления. В квази-судебных слушаниях есть возможность апелляции в суд общей юрисдикции (уровня штата) на основании нарушения процедуры и сомнения в ее объективности.

Принципиальным отличием от «экспертизы по-русски» является то, что эксперты – специалисты в предметных областях – всегда выступают свидетелями, а не субъектами принятия решений! На «консенсусных конференциях» решения принимают «простые граждане», на квази-судебных слушаниях – судьи, члены специальных комитетов, на рабочих группах по обсуждению планов земле-, водо-, лесопользования – представители основных заинтересованных групп[8].

Идеологическая подоплека

Различия между тем, «как у нас» и «как у них» имеют глубокую идеологическую основу. Идея «общественной экологической экспертизы» появилась в то время, когда парадигма коллективистской демократии пронизывала общественное «бессознательное», а неспособность государства решать сложные управленческие задачи становилась все более очевидной. Закон 1995 года зафиксировал полустихийную общественную практику конца 80-х – начала 90-х и отразил основные «перекосы» правосознания. Экспертиза была призвана поставить барьер негодным проектам, не допустить их одобрения госорганами. Тем самым признавалось, с одной стороны, несовершенство процесса проектирования, которые в массе плодил (и плодит) негодные проекты, с другой – неспособность региональных и местных органов исполнительной власти принять разумное решение. Выход попытались найти за счет заказчика проекта. (В 95-м году законодателя не волновало, сколько денег уже затрачено на разработку проектной документации до ее поступления на экспертизу – проекты-то были еще государственные).

Народ, общественность существовали в сознании законотворцев как единое целое, имеющее общий интерес и волю, причем этот интерес явно противостоял интересу «государственно-монополистической бюрократии», поэтому экспертиза разделилась на государственную и общественную. О возможности коллизии разных общественных экспертиз, об использовании этого инструмента в конкурентной борьбе тогда не думалось. Идеалы прямого участия граждан в управлении государством отразились в наделении общественных экспертиз полномочиями государственных – без обеспечения каких-либо гарантий реализации этих полномочий. Кстати, закон не очень-то защищает и «объект внимания» – владельца проекта, подвергающегося экспертизе. В отношениях с государством он условно защищен административным правом, а в отношениях с общественной организацией?

Черты новой модели демократии проявились в том, что идея общественной экспертизы была зафиксирована как право граждан, а не просто как дополнительная процедура «согласования с общественностью». Однако граждане не могут решать вопрос, будучи просто гражданами, – они должны стать «экспертами», или нанять экспертов, которые за них вынесут решение. Это уже след бюрократического сапога в правосознании.

На западе черты демократии участия стали развиваться тоже не так давно – примерно с середины 80-х. Отчасти это попытка преодолеть растущую политическую апатию, отчужденность граждан от профессиональной политики. Отчасти – реакция на освобождение от гнета «холодной войны», реализация новых появившихся возможностей. Однако идеологической базой является не столько идея контроля за бюрократической машиной или прямого участия в любом акте государственного управления, сколько организация возможностей для граждан принимать решения по тем вопросам, которые их непосредственно касаются.

Технологии участия, как правило, опираются на сильные стороны демократических традиций – на суды присяжных, на попечительские советы, которые уже много десятилетий управляют каждой школой, каждой водокачкой, принимая полновесные финансовые и организационные решения. Как уже было сказано, граждане признаются вполне правоспособными в отношении принятия решений – без приобретения статуса эксперта, зато после получения весьма значимой инъекции специальной информации и обучения.

Сегодня, когда нас зовут на новые-старые рубежи «общественной экспертизы» всего и вся, вновь с трибун звучит старый мотив: власть принимает неправильные решения, власти нужен совет, нужен фильтр для отбора правильных решений...

Нужно ли еще раз вступать в ту же реку? Может быть, пора перестать советовать и начать принимать решения самим?

Ке фер?

Нужно ли возвращаться к широкой трактовке «общественной экспертизы», понимая под ней любое обсуждение текущей политики или конкретных решений? Нужно ли ломать сложившееся – худо-бедно – правовое поле, размывая определения и расширяя интерпретации? Сомневаюсь. На мой взгляд, это будет регресс и разрушение. Несмотря на противоречия, заложенные в российском архетипе общественной экспертизы, лучше укреплять имеющееся, достраивать и дополнять различными технологиями вовлечения широкой общественности. (Например, сочетание в одном процессе общественных слушаний и экспертизы упрочивает статус последней).

Для того чтобы общественная экспертиза выжила, как социальный институт, необходимо укрепление доверия к ней со стороны элит, со стороны населений[ASK1] , со стороны экспертных сообществ. Если отбросить лежащие на поверхности причины недоверия – наличие «чего изволите» организаций и экспертов, то останется тугой клубок из двух-трех серьезных проблем, крепко связанных друг с другом.

Попробуем его немножко распутать, потянув за одну из ниточек: может ли экспертиза проекта давать рекомендации по его улучшению? Казалось бы, какая мелочь, почему бы и нет? Однако если согласиться с этим, то мы откроем широкие двери коррупции. «Ваш проект опасен, но если вы установите контрольную автоматику фирмы Х, то он может быть разрешен». «Проект содержит угрозы биологическому разнообразию региона, поэтому в него нужно включить программу мониторинга (наблюдений) в качестве меры смягчения неблагоприятных последствий (sic!)» Это цитаты из реальных экспертных заключений. Нет необходимости пояснять, что один эксперт связан с фирмой Х, а другой – является ведущим специалистом по мониторингу биоразнообразия в своей области. Итак, вытягиваем проблему конфликта интересов. Пока только на уровне отдельных экспертов, но ее – не избежать. Даже в Москве и Петербурге некоторые вопросы монополизированы какой-нибудь одной лабораторией, группой, что уж там говорить про отдаленные регионы. Например, в Петербурге большинство экспертов по шумовому загрязнению связаны с кафедрой в БГТУ, заведующий которой – автор патента на шумозащитные экраны. Да-да, те самые, которые стоят вдоль КАД и «надежно» защищают жителей соседних районов от шума. Где прикажете нанимать «независимых» экспертов для общественной экспертизы? А ведь есть отрасли, в которых «независимых» действующих экспертов в принципе быть не может, разве только отставники – ядерная, уничтожение химического оружия, например.

Но конфликт интересов продолжается и на организационном уровне. Рынок экспертиз мал, выжить на нем невозможно. Зато рядом лежит плодородное поле консалтинга. Специалисты – те же, задачи те же. Только цели немного другие – не обществу сигнализировать о потенциальных рисках проекта, а заказчику посоветовать, как эти риски снизить. Ну, может не проект изменить, это дорого, а немного акценты переставить... Доверие общества? А в чем дело? Мы же честно работаем!

Честно-то честно, но на кого?

Тянем дальше, вот она проблема: кто финансирует общественные экспертизы? Если заказчик проекта – нет доверия; если население – скорее всего, это протестная активность; если западный фонд – «удушение российской промышленности в интересах западных конкурентов». Тогда кто? И на каких условиях, чтобы не влипнуть в этот самый конфликт интересов?

Для развития общественной экспертизы необходимо местное финансирование, финансирование возможно при условии доверия, доверие обеспечивается прозрачностью. Поэтому любое предложение по технологии общественной экспертизы должно давать внятные ответы на следующие вопросы:

- что является объектом экспертизы?

- что является результатом экспертизы: (вердикт, рекомендации, иное) и какова его юридическая сила?

- как организовано финансирование?

- как разрешаются возникающие конфликты интересов на личном и организационном уровнях?

У Тэффи русский эмигрант, растерянно озираясь на парижской площади, бормочет: «Все это хорошо... но que faire? Фер-то – ке?», Если язык запроса зависит от местоположения субъекта, то уж ответ и подавно. Что делать – каждый читатель этой статьи решит для себя сам, в зависимости от своего местоположения по отношению к идее и практике общественной экспертизы.


[1] Применяя к себе первые фразы этого абзаца, автор не берется утверждать, что «общественная экспертиза» больше нигде в законодательстве не встречается.

[2] Регламент ОЭЭ каждая организация пока создает сама для себя. Важно, чтобы собственный регламент выполнялся. Если он будет близок к регламенту ГЭЭ, то это повышает шанс серьезного восприятия результатов общественной экспертизы в госорганах. О положительном примере такого рода см. статью П.Агаханянц

[3] На практике, такие ситуации передаются в суд, который может назначить свою экспертизу. Потом суд следующей инстанции опротестует решение, будет назначена новая экспертиза... Возникает дурная бесконечность (см. также дело Буданова). Лучше бы суды общей юрисдикции проверяли только соблюдение закона и регламента.

[4] Подробнее см. статью Д.Афиногенова.

[5] Российский союз по оценке воздействия на окружающую среду.

[6] «Простые» в данном случае является антонимом слову «специалисты».

[7] В данной статье мы рассматриваем только процедуры с высоким уровнем участия, которые соответствуют сути понятия «экспертиза».

[8] К сожалению, в рамках этой статьи нет возможности рассказать, как формируются эти группы, чтобы действительно представлять свои аудитории.


[ASK1] Это у меня сознательная «опечатка». Про элиты и сообщества мы можем сказать во множественном числе. А население – всегда одно, едино. Это неправда. У нас много населений, даже на одной территории.

А. С. Карпов

Оригинал публикации: http://www.pchela.ru/podshiv/45/oepp.htm

распечатать  распечатать    отправить  отправить    другие материалы  другие материалы   
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ССЫЛКИ
Персоналии:
Карпов Александр Семёнович
Яндекс цитирования Rambler's Top100
Copyright ©2004-2017 ЭКОМ. Все права защищены.